Так хотелось Надежде хоть крохотку счастья!

В воскресенье Надежда занялась стиркой.

— Выдь-ка, Надея,— окликнула ее со двора соседка.— Никак опять поминальщик явился!

— Кто там еще?

У калитки в легком отсвете негреющего солнца стоял Супрунов. В руках — золотая веточка лиственницы.

— Ой, это вы… Сергей Андреич? — поспешно оправляя подоткнутую юбку, смутилась Надежда.— А я уж бог весть чо подумала.

Забыв поздороваться, он заговорил о том, зачем пришел, точно боялся, что она как-нибудь иначе истолкует причину его появления.

— Мотоцикл не продала еще? Давай погляжу.

— Кому он нужен? Поломанный! — пожаловалась Надежда, невольно отмечая: «Побрился… ради праздника. И сапоги начистил».

— А вот проверим. Был бы мотор в исправности.

Она прошла к сараю, распахнула дверь. Мотоцикл помяло во время аварии. Руль оказался вывихнут, бензиновый бак пробит.

Ремонтировать всерьез придется,— сказал он, осматривая все по очереди.— Но мотор вроде не повредило.

— Ой, я уж и рукой на него махнула,— призналась Надежда.

— Ну, это зря, — Супрунов словно согрелся, повеселел,— Еще как на работу гонять будешь! Он ушел, даже не притворив дверь.

Лариска подошла к мотоциклу, осторожно потрогала. Бойкая, смышленая, она была вся в отца — круглолицая, веснушчатая, несмотря на осень.

— Мама, дяденька Сергей Андреич насовсем нашу мотоциклетку заберет?

— Насовсем, доченька.

— И будет на ней кататься?

— Будет… если починит.

— А папка? Неужели он к нам никогда больше не приедет?

— Иди гуляй! — не сдержавшись, крикнула Надежда,— Да в грязюку не лезь, нашлепаю.

Временами она и сама не верила, что Матюша никогда не появится, не встанет из-под могильного голубца. Слишком неожиданно ушел он из жизни: сел на мотоцикл, поцеловал подбежавшую дочку — и только синий дымок растаял за воротами…

Супрунов вернулся с бензином, заделал пробкой пробоину в баке. Мотор чихнул, неуверенно порскнул, потом, разогревшись, застрекотал ровно, будто не было никакой аварии.

Выглянув в сенцы, соседка одобрительно забормотала:

— Ишь ты, хозя-аин! Сразу приладился…

— Тебе-то чо? — осадила ее Надежда,— Ступай, не пялься!

Немного погодя Супрунов подошел к крыльцу. Вытирая носовым платком измазанные в копоти руки, обрадованно проговорил:

— Двигатель работает. Остальное можно привести в порядок. — Затем, точно прикинув что-то, негромко добавил: — Если надумаешь продавать, я, пожалуй, куплю. Только много не запрашивай.

— Берите хоть даром,— сказала Надежда,— Глядеть на него, слышать не могу!

Супрунов замялся. Реглан внакидку висел на его плечах.

— Зачем же даром? Тысячи полторы, думаю, он и такой стоит.

Супрун всегда казался ей не таким, как все. И с Матюшей у них была не то дружба, не то братство. Все пополам, еще с фронта. Она не могла понять этого и часто посмеивалась над мужем:

— Чудики вы! Люди уже да-авно про войну забыли. А вы все друг с дружкой нянчитесь…

Вспомнив Матюшу, Надежда по привычке хотела смахнуть слезы, но сухие глаза восторженно полыхали.

Она вспомнила, как жила с мужем, как родила дочку, бросила работу, и с жалостью к себе самой почувствовала вдруг непоправимую ошибочность своей жизни.

«Любила ли я его хотя бы? — продолжало допытываться ее сердце.— Или так: вообразила, что люблю, а на самом деле…»

Перебирая большое и малое, памятное и забывшееся, Надежда с холодноватой отчужденностью обнаружила, что и муж не любил ее по-настоящему, а жил, как живут со своими женами многие, — в меру хорошо, в меру дружно, в меру счастливо; но на самом деле и не хорошо, и не счастливо, а главное — без настоящей любви.

«Оттого он и мотоциклетку эту купил,— с ужасом догадалась она. — Все, бывало, на ней, все на ней! Носился как угорелый, словно погибели искал…»

Трудно было определить, что за человек Супрунов .

Прежде, когда Супрунов дружил с Матюшей, Надежда не задумывалась об этом. Иногда ей казалось, что у него какое-то горе — затаенное, невысказываемое. Ей хотелось узнать, что с ним, согреть сердечным теплом, на которое так скупы люди и без которого нельзя существовать на земле.

Затеяв пирожки с капустой, с морковью, Надежда принесла их на работу и, когда экскаваторщики сели закусывать, достала из сумки, стала угощать всех. Пирожки были завидно румяны, пышны и еще теплы — домашним, невыветрившимся теплом.

Загоревшись румянцем, Надежда стала угощать Супрунова. Ей хотелось, чтобы он обязательно попробовал с морковью и с капустой.

— Сергей Андреич… что же вы? Или не нравятся?

— Я больше с голубикой люблю,— будто признаваясь в чем-то предосудительном, сказал он, — Или с черемухой.

— Попробуйте,— Надежда заставила его взять пирожок с капустой.— Голубикой в следующий раз начиню.

Что-то прорвалось, мелькнуло в ее глазах помимо воли. Супрунов, точно обжегшись, доел пирожок и поднялся.

Утром Надежда накормила дочку и приказала не отходить от дома.

Лариска схватила погнутый подфарник от мотоцикла, который служил ей то формой для куличей, то телевизором, то еще чем-нибудь во время игры.

— Куда ты, мама?

— За голубикой, доченька…

— И я с тобой,— попросилась она,— Чо ты меня забрасываешь? Сегодня воскресенье!

Надежда дрогнула.

— Как это забрасываю? Кто тебе сказал?

— Тетя Луша, — И задумчиво-мечтательно вздохнула: — А правда, мама: счастливые те дети, которые до свадьбы родятся?

— Чо? Чо?

— Они видят, как их папы-мамы женятся. Ты в каком тогда платье была? В белом-белом?

— Не-ет, в розовом, доченька.

— В том, что в шкафу?

— А то в каком же…

— А папа в чем?

— Как в чем? В костюме.

— В котором похоронился?

Надежда закусила губу.

— В том самом…

— Ну-у,— явно разочарованно протянула Лариска.— А я думала, он в другом, красивом-красивом. И ты тоже: платье белое, волосы распущены, как на картинке! Ты жених… ой, нет: ты невеста, папа жених. А вокруг свадьба, веселая-превеселая! И счастливые детки.

С защемившим сердцем Надежда заметалась по комнате.

«Идти? Или не идти?..»

Надежда накинув пальтишко, взяла корзину.

Разве не имеет она права хоть на крохотку счастья? Ведь не ее вина, что так неожиданно и рано осталась одна, с дочкой!

— Люди скажут: одуре-ела, с ума сошла, — шептала она, торопясь к старому байкальскому тракту.— И не то еще скажут, пускай!

Голубики оказалось видимо-невидимо. Крупная, спелая, с сизоватым налетом, будто запотевшая на ночных заморозках, она сама просилась в корзинку. Надежда брала ее обеими руками, торопясь от куста к кусту, измазала губы, щеки, нос. Одной в тайге ей, как всегда, было радостно и немного жутко оттого, что она одна и что это все-таки тайга.

Набрав полную корзинку, она решила возвращаться домой и прикрыла ягоды папоротником.

Надежда шла и собственная жизнь показалась ей такой небогатой радостями, что стало вдруг обидно до слез:

«Жила-жила, а вспомнить нечего! Ни счастья, ни праздника…»

Сзади вдруг налетел стрекот мотоцикла. Она оглянулась, узнала Супрунова.

— Домой? — крикнул он, сворачивая к обочине. Вихрь скорости пригибал его к рулю.— Откуда?..

— За голубикой ходила!

Стараясь не показать смущения, Супрунов предложил:

— Садись, подвезу!

Мотоцикл был как новенький. Даже подкраски не заметно.

— Ну, как машина?

— Машина что надо, — засмеялся Супрунов. — Не жалеешь? Деньги в эту получку доплачу.

Улыбка у него была какая-то детская, простодушная, совсем не по облику.

— Нет, не жалею,— вздохнув, призналась Надежда,— Мне на нем не ездить!

Впервые они сошлись так одни и, глядя в глаза друг другу, говорили о чем-то одинаково заветном и дорогом, а совсем не о том, что выражали слова.

Супрунов отобрал у нее корзинку, повесил на руль.

— Это ты для настойки? — спросил он. — Настойка из голубики удивительная!

— Нет, для начинки, — потеплела она. — Кому у меня ее пить… настойку!

Перевернув фуражку козырьком наперед, Супрунов попытался отшутиться:

— Ну, кто любит пирожки, полюбит и настойку!

Поредевший навес огромной лиственницы светился над ними непотухавшим светом, и то ли от него, то ли еще от чего на душе было светло и празднично. Надежде почудилось, что Супрунов заговорит о том, чего так ждет сердце, но он пощипывал небритый подбородок и, похоже, не догадывался ни о чем.

Ей стало жаль нескладную, неудавшуюся свою жизнь, которую так хотелось начать заново, но вряд ли можно было начать. Надежда уткнулась в рукав, всхлипнула.

Растерявшись, Супрунов взял ее за плечи.

— Не надо. Поедем-ка лучше домой…

— Не-ет, не поеду,— горько отмахнулась она.— Я и одна…

— Одну я тебя не брошу,— сказал он. Послушай, Надя. Поговорим лучше.

— Не о чем нам говори-ить,— всхлипнула еще горше Надежда.— Разве я не вижу…

Супрунов обнял ее. Властная его решительность покорила ее, заставила смириться.

«Сейчас… сейчас скажет,— подумала, холодея, она,— Любит, верно, без памяти какую-нибудь! Оттого и горюет и на других не глядит. А до меня ему и дела нет…»

— Видишь ли,— заговорил мягче, задушевней Супрунов,— Матвей был моим товарищем, другом. Вместе мы всю войну прошли…

Опустив голову, Надежда виновато слушала его и все жарче разгоралась изнутри. Ничего особенного Супрунов вроде не говорил, но она словно впервые ощутила силу их дружбы, не дававшей ему даже после смерти товарища переступить нерушимые свои границы.

— И не могу я, понимаешь? Не будет нам счастья! Поверь…

— Я верю, — потрясенно призналась она и, отбросив платок с головы, высвободилась.— Пойдемте! Поздно уже…

— Я подвезу тебя.

— Не надо. Я сама…

Откуда-то нежданно дунуло, нанесло дождь. Мелкий, спорый, он посыпался с торопливым шорохом, и стало еще тоскливей.

Надежду трясло как в лихорадке. Схватив корзинку, она, не оглядываясь, бросилась тропкой вдоль тракта.

Пока Супрунов разогрел мотор, хмурые осенние сумерки заволокли увал.

— Надя! — крикнул он.— Подожди… слышишь!

Она не отозвалась.


Loading...
Так хотелось Надежде хоть крохотку счастья!