Супер! С настроением и любовью! И плакала и смеялась…

В далёком семьдесят девятом, и в юном месяце апреле

Мой молодой и пьяnый папа стучал ногой в роддома двери.

Стучал ногою и цветами, что падали из рук некрепких,

И вверх кричал: «Татьяна! Таня! Ну как же так? А точно девка?

А посмотри ещё разочек! А вдруг врачебная ошибка?»

И мамин голос: «Нет, дружочек. Пять раз смотрела. Это Лидка.

Печальной грустью озарилось в мгновенье папино лицо,

Он стал немного ниже ростом. Присев с букетом на крыльцо.

— Ну, как же, так?- Сказал он. — Таня! Скажи мне, как случилось так?

А как же бокс, рыбалка, баня? А как же ЦСКА, Спартак?

Футбол с друзьями по субботам? Как быть мне с этим, не пойму!

Как свечи поменять в шестёрке — теперь показывать кому?

В душе моей горит обида! Ну я же тоже человек!

Куда теперь мне с этой Лидой? На танцы? Я ж не гомосек!

Как жить теперь мне, слышишь, Таня? Ну почему жизнь не легка?

И не попукать на диване с сыночком, как два мужика.

Косички, платья и колготки войдут в наш дом, ворвутся в дверь…

Но я смирюсь. Ну, что поделать. Пусть будет Лида, что ж теперь?

Я приготовил имя Вова. Или Андрюха на крайняк.

Но Вовой девочке xрeново на свете будет. Как-то так.

А сверху мать смотрела строго, вопили где-то малыши,

Не прерывая монолога подбитой папиной души.

Но папа всё. Отплакал горе. Хотя не плакал никогда.

И прошептал:

— Мы с ней на море. Поедем. Вырастет когда.

Я ей куплю трусы в горошек, и в парк свожу на карусель.

И покажу живую лошадь… Берём, короче! Где тут дверь?

В тот день, девятого апреля, в старинном парке таял снег,

И кто-то ржавые качели пытался спиздить на цветмет…

В далёком семьдесят девятом, забыв про горе и обиды,

Мой молодой и пьяnый папа нёс из роддома дочку Лиду.

В его мечтах они курили, он провожал её в армейку,

И с воблой они пиво пили, у дома сидя на скамейке,

И обсуждали сиськи тёлок, а так же матч Спартак-Динамо…

«Ну почему же ты не Вова??????» — «Не настрогал!» — сказала мама.

Лет пять понадобилось папе, чтоб осознать: кина не будет:

С вот этой фифой в белом платье ты ж не пойдёшь бить морды людям?

Вот был бы сын! Вот был бы Вова! Вот мы бы с ним бы, да, сыночек?

Перекрестившись, папа снова пошёл на дело тёмной ночью…

В далёком восемьдесят третьем рыдал гиеной мой папаша.

Когда деньком погожим летним ему вручили дочку Машу.

Да как же так?! Ведь я молился! И дни высчитывал нарочно!

Чтоб точно Вовка получился! И снова девка? Как так можно?!

Ну пусть не Вова, пусть Андрейка, пусть даже xрeн с ним – мальчик Яша!

Кого мне провожать в армейку?? С кем пиво пить мне? С Лидой? С Машей???

За что так Боженька глумится? Что делать с бабским батальоном?

И сердце раненою птицей кричало у дверей роддома…

В желаньях нужно быть скромнее, и не просить всего и сразу

И формулировать точнее, и амулет носить от сглаза.

Когда мне стукнуло семнадцать, опять девятого апреля

Я утром тихо постучалась ногою в папочкины двери.

«Да заходи, чего уж там уж!» И чтоб не тратить лишних слов-то,

Сказала быстро: «Пап, я замуж!». И папа выдохнул: «Ох, ёпта!

Ты, я смотрю, совсем сдурела? Какое замуж?? Быстро в школу!

И кто жених???» Я заревела, и показала папе Вову.

Вот, папа, Вова. Как мечтал ты. Болеет за Локомотив.

И может пиво пить на даче. Местами нов, чуть-чуть красив.

Ты можешь париться с ним в бане и говорить про баб и спорт,

И даже пукнуть на диване, уж если вдруг совсем припрёт.

— Благодарю, — ответил сухо мне папа, закурив в затяг. —

Мне б завести ещё Андрюху. Чтоб выпить на троих хотя б.

И спорить с папою не смея, (Родитель, что ни говори)

Я родила ему Андрея. Примерно килограмма три.

Что вспоминать теперь былое? Не прервалась мужская связь!

И папа мной теперь доволен, хоть я и бабой родилась!

© Лидия Раевская.


Супер! С настроением и любовью! И плакала и смеялась…