«- Дома сиди! Приведу…»

Митрофан Трифонович был стар. Лет девяносто, а то и больше — соседи не спрашивали. Они привыкли с детства, что он был всегда.

Как их дом, дoвoенной ещё постройки. Как сам город, четыре века неторопливо обживающий оба берега реки, впадавшей немного южнее в Дон.

— Бессмертный, не иначе! — любила вздыхать соседка Зина, вытянув ноги и откинувшись на спинку лавочки во дворе. — Мне самой за восемьдесят, давление, сахар. Рука вот немеет, проклятая. А этот пень старый живёт и живёт. Хоть бы раз в больницу слёг!

— Тебе жалко, что ли? — переспрашивала её Клавдия Петровна, чуть моложе собеседницы, но тоже в годах.

— Не жалко… Удивляюсь просто. Хотя и xрeн с ним.

После этого разговор уходил в сторону увеличения цен и прочих важных для стариков вопросов.

На пoхoронах Зины старик, тяжело опираясь на палку, подошёл к заплаканной Наташке, дочери покойной. Постоял, посопел, нахмурив седые — кустами — брови. Потом неловко сунул ржавую пятитысячную:

— На. Расходов-то до черта.

— Спасибо, Трифоныч, храни вас Бог!

Старик не ответил. Поводил по сторонам тяжёлой головой с редкими седыми волосами. Словно бык в поисках, на кого бы броситься. Потом покопался в потертой болоньевой сумке, давно утратившей цвет, висевшей, покачиваясь на рукоятке палки.

— А это — Вере. Говорят, хорошая.

В руке у него была кукла. И не какой-то старый хлам времён первого выхода в космос, нет! Аккуратный блистер, украшенный броскими английскими надписями, сквозь пластик которого спящей красавицей просвечивало глупое лицо в окружении щётки волос. Рыжая. Хоть не блондинка, как водится.

— Да куда ей… — растерялась Наташка. Вытерла потное лицо, поправила черную косынку. — Это типа Барби?

— Не знаю, — прогудел старик. — Хорошая.

Подбежавшей к матери Вере было восемь лет. Возраст, когда школа уже, а детство ещё. Не безумная подростковая пора, но и не щенячья бестолковость малыша. Что-то между.

— Это — мне? — ахнула Вера. — Вау! Фея…

Она схватила упаковку и прижала к себе. Крепко, словно боясь, что отнимут. Так и стояла возле матери, хлопая глазами.

Старик повернулся и медленно пошёл прочь.

— Митрофан Трифонович! Спасибо! Вы бы зашли, выпили… — Наташка растерянно смотрела ему в спину, прямую, высохшую как доска. Старик весь был такой, словно вырублен когда-то топором, да и просушился за долгую жизнь.

— Не пью, — буркнул дед, не оборачиваясь. — Играйтесь…

С этого дня кукла стала любимой игрушкой. Пoхoроны бабушки прошли мимо, только подарком и оставшись в памяти. В восемь лет всё воспринимается как данность: папа пьeт — это часть жизни, мама работает — и это тоже. Была бабушка, нет бабушки. Как рассветы и закаты, так бывает. Другое дело — Блум!

Так она назвала куклу.

Вера каждый день причесывала её, сочиняла сказки, чтобы рассказать только ей. Из бумаги и кусков ткани мастерились наряды, а их сломанной маминой бижутерии — украшения. Остальные игрушки были решительно отправлены в отставку.

Даже отец иногда вечерами подходил послушать, что нового у Блум. Ему приходилось опираться на стену, но он улыбался. Глупо, пьянo, но всё-таки.

Наташка украдкой подсматривала за ними, иногда плакала и думала: «Может, хоть сейчас… Хоть ради дочки…». Но, конечно, ничего не менялось — муж пил каждый день. С работы его гнали, из когда-то дипломированного инженера-теплотехника он превратился… Она не знала, как это и назвать.

Превратился — и всё.

Митрофан Трифонович стал выходить на улицу реже. И раньше не был участником клуба на лавочке, а теперь и вовсе. Раз в пару недель прошагает, опираясь на палку, до магазина — и всё. Хлеб ему приносила внучка Клавдии Петровны, иногда заходила Наташка — спросит, что нужно, то и купит.

А в сентябре он совсем занемог.

Живой: заходили — лежит, сопит. На вопросы отвечает, а от еды отказывается. Дверь не запирает, видимо, боится, что вовремя не помогут.

Вера пошла в третий класс. Иногда она брала Блум с собой, сажала в рюкзак. Так прошёл сентябрь, ровно, обыденно, а в самом его конце девочка пропала.

Как? Да непонятно как.

Из школы вышла, это точно. Пройти было два квартала, перейти две дороги. Наташка если и волновалась раньше, то только про переходы. Но аварий не было, никто никого не сбивал — по камерам проверили сразу. Тишина и благолепие. Но и Веру там не видно, ни на первом переходе, ни на перекрестке у дома. Пропала — и всё. Где-то между школой и дорогой.

Полиция на ушах, понятное дело: это не очередная бабушка с деменцией — пошла в магазин, нашли в Бишкеке. Это ребёнок, тут репу чесать некогда. Волонтеры, фото на столбах, контакты-фейсбуки. Всё, что можно и нужно, — а результата нет.

Два дня уже нет.

В приоткрытую Наташкину дверь сперва просунулась палка, потом сухая старческая рука, а там и весь Митрофан Трифонович.

— Кукла с ней? — не здороваясь, проскрипел старик.

Наташка кивнула. Говорить она от слёз не могла. Сидит за столом, а перед ней как пасьянс — Верины фотографии от роддома до этого лета. На глянце фотобумаги крупные расплывшиеся капли — то здесь, то там.

— От куклы есть что? Платье, расчёска? Ищи.

— Может, Верину дать? — вскинулась мать. Слышала она что-то насчёт старика, мол, ведает, да разве кто в это верит.

— От куклы, — отрезал тот. — Твой дома?

— Да, — лаконично ответила Наташка.

Муж третий день был в штопоре. Сперва бегал по улицам, даже ночью, звал, орал, догоняясь на ходу. Потом скис. Лежит и пьeт.

Проснулся и дальше в омут.

— Дай вещь. А этого — подниму.

Наташка, глотая слёзы, порылась в уголке с игрушками, нашла корону из своей старой заколки. Стекляшки отсвечивали разными цветами в скупом осеннем солнце. Кажется, это на кукле видела. Пойдёт.

Вернувшись в комнату, она удивлённо посмотрела на мужа. Мало того, что встал и надел рубашку — даже глаза осмысленные. Хоть и опухший весь.

— Да, — сказал старик, взяв украшение. — Пошли, Михаил.

Наташкин муж промычал что-то и как зомби потопал к двери.

— Обуйся, — приказал старик. Пьяnицa безропотно остановился у кучи обуви, нашарил ногой один резиновый тапок, потом второй.

— Митрофан Трифонович… — Наташка заплакала в голос. — Любые деньги…

— Дома сиди! — оборвал её старик. — Жди. Приведу.

Через три часа дверь, которую муж аккуратно притворил за собой, скрипнула. Первым зашёл Митрофан Трифонович, за ним, как привязанная, шла Вера. Грязная, вся в пятнах присохшей глины, без рюкзака и куртки, но крепко прижимая к себе Блум. Кукла выглядела не лучше хозяйки, тоже чумазая и какая-то подраная.

— Доченька! — заорала Наташка, бросилась к ней. Стоявшая на пути табуретка попалась под ноги и отлетела к стене. Мать её и не заметила.

— Всё хорошо, мама, — тихо сказала Вера и, не отпуская куклу, крепко обняла её. От дочки пахло какой-то мусоркой, да какая разница! — Всё хорошо. Я останусь здесь.

Старик повернулся и пошёл к двери.

— Дорогой мой! Постойте! Мы сейчас… Ну хоть чаю! Хоть что-то!

— Не надо, — ответил он. — Пора мне.

— Ну постойте!.. Да, а Мишка-то где?

— Поменялся я, — коротко ответил дед и вышел из квартиры.

К себе на шестой этаж он так и не дошёл: внучка Клавдии Петровны наткнулась на него через несколько минут. Лежит на лестнице, палка рядом. Врачи сказали, обширный инфaркт, а там — кто его знает.

Возраст, сами понимаете.

На все расспросы — как матери, так и полицейских — где она была два дня, Вера не ответила ничего. Только крепче сжимала любимую куклу и сопела, поджав губы. Никаких повреждений у неё не нашли, грязная только сильно, а так — нормальный ребёнок. В полном порядке.

Отца её так и не нашли. Не очень-то и хотелось, конечно, но пытались, пытались… Видимо, тот, с кем поменялся Митрофан Трифонович, решил хоть этого оставить себе навсегда…

Автор: #Юрий_Жуков


Оцените статью
IliMas - Место позитива, лайфхаков и вдохновения!
«- Дома сиди! Приведу…»
«Похоже, моя Муся пыталась меня уберечь…»